Коновалова Мария Степановна, 1930 г. р.

Материалы собрали и обработали:

Якубова Елена,
МБОУ СОШ имени С.Е.Кузнецова с.Чемодановка Бессоновского района Пензенской области, 11класс

Агеева Лидия Николаевна, учитель истории МБОУ СОШ имени С.Е.Кузнецова 

 

В прошлом году ученики нашей школы взяли интервью у трех бывших «остарбайтеров» и написали о них работу «Узники третьего рейха». Но нам не давала покоя мысль, что последняя женщина-остарбайтер из списка в связи с  переездом в другое село оставалась для нас не доступной. И вот, наконец, недавно нам удалось с ней встретиться.

Коновалова Мария Степановна встретила нас приветливо. Но сразу пожаловалась на плохую память (ей 83 года).

Она – типичный представитель поколения, чье детство пришлось на войну: ей шел одиннадцатый год, когда война началась, и пятнадцатый, когда война закончилась. Она не получила полного образования, только три класса начальной школы. Поэтому её воспоминания по-детски наивны, не содержат философских обобщений. Её память высвечивает эпизоды, которые мог запомнить только ребенок. Вместе с тем, она не помнит деталей, на которые обратил бы внимание взрослый человек.

Но она – очевидец важных исторических событий, живой свидетель истории. Потому, пусть с коррективами, её воспоминания важны для нас сегодня.

Оккупация

Мария Степановна Коновалова родом из деревни Дынная Калужской области из семьи колхозников Анны и Степана Ивановых. В 1915 г. у них родилась Варвара, в 1918 г. – Виктор, в 1922 г. – Николай, в 1925 г. – Дарья. Мария родилась в 1930 г. Последним ребёнком  была Вера, она родилась в 1939 г. В 1936 г. семья переехала в небольшой городок Людиново, расположенный неподалёку.[1] Так как Марии  в то время шёл только шестой год, она не помнит, как и почему они переехали в город. Мария помнит только, что папа сначала работал в милиции, и они снимали квартиру. А потом и папа, и мама стали работать на БРЕЗе (видимо, это абривиатура какого-то предприятия, очевидно, завода, т.к. в городе было развито машиностроение) и получили квартиру. В этом городе они прожили до начала войны.

 Когда началась война, немцы быстро подошли к их городу[2]. Мария Степановна вспоминает: «Наши стали всё уничтожать, взрывать мосты, чтобы немцам не досталось (всем известная тактика «выжженной земли» – прим. автора). Было очень страшно, и мы лесом убежали в свою деревню, думали там спастись. Но туда уже тоже вошли немцы. Очень много их было на мотоциклах. Они рыскали по селу и требовали еду: «Матка, яйки, млеко»[3].

 Сначала семья Марии поселилась у брата матери. В одном доме жили пять человек: семья брата, семья Марии и ещё немцы. «Немцы спали на полу на соломе – боялись вшей. Вели себя пристойно».[4] После семья Марии жила в другом доме на двух хозяев. Кроме них в доме стояли ещё два немца – офицер и его денщик. «У нашей соседки, молодочки, был грудной ребёнок. Когда ночью ребёнок начинал плакать, денщик хватал его и относил в огород в картофельную борозду – чтобы спать не мешал»[5]. Потом семью Марии выгнали оттуда в плохой дом с разваленной стеной, где жило три семьи.

 В 12 км. от их деревни в Букани стояли наши. Они обстреливали немцев. Мария видела груды немецких трупов на улице. Жители деревни жили в погребах. Однажды старшая сестра с подругой пошли в дом за вёдрами, и в это время снаряд попал в угол дома. «В этом углу висела красивая икона Спасителя. Так она упала на лавку, но даже не разбилась. Сестре балкой ударило по голове, а её подруге ранило ногу»[6]. Похожую историю в прошлом году мы слышали от Мамониной П.И. и приводили её в работе «Узники третьего рейха»: «Часто Либаву бомбили наши самолёты. Однажды бомба попала в дом, где мы жили. Всё рухнуло, кроме нашей иконы Пресвятой Богородицы и креста, которых мы взяли с собой из дома».

 Таким образом, наши люди на оккупированной территории страдали не только от немцев, но и от своих – от бомбёжек нашей авиации. Религия, вера в Бога, преследуемые Советской властью, в трудные военные годы играли для многих наших соотечественников важную роль: они вселяли надежду на спасение, на защиту от ужасов войны со стороны высших сил. Поэтому религиозные реликвии (иконы, кресты) не только сопровождали семьи все военные годы, но и после войны бережно хранились, как святыни. В семье Мамониной П.И. крест хранится до сих пор на почётном месте и далеко не всем показывается. А икона Пресвятой Богородицы передана в один из храмов Пензенской области.[7]

В оккупированной немцами деревне Ивановы прожили до весны 1943 г. А потом… «Был март месяц – слякоть, холод. Всех жителей вывели на край деревни. Стали отбирать молодых девушек на рытьё окопов – взяли сестру Дарью, которой было 18 лет. Наши солдаты тогда говорили:

«Девочки, не ройте ямочки –
Проедут наши таночки,
Засыпят ваши ямочки»[8].

 Потом их угнали в Жиздру.[9] Там произошёл налёт наших самолётов на немецкие расположения. Мария с сёстрами и матерью прятались в подполе. Было очень страшно: «Я уткнулась матери в подол, а она гладила по голове, чтобы успокоить нас. Рядом было кладбище, и когда мы после бомбёжки вышли из подпола, увидели жуткую картину – гробы стояли стойком»[10] (от попадания снарядов они как бы встали). Потом их погнали в Клетно[11], потом в Буяновичи[12]. Там посеяли картошку, а когда она зацвела, их посадили в телячьи вагоны в очень большой состав и повезли на запад. 

В Германии

Везли очень долго. Чем питались, Мария Степановна не помнит. Но очень хорошо запомнила такой эпизод: рано утром поезд остановился возле каких-то садов (типа наших дач). На деревьях, раскидистых и невысоких, висели яблоки. Люди с поезда бросились к этим садам. «Я мялась, но очень хотелось яблок, и я тоже побежала с сумочкой. Мы рвали, рвали яблоки, пока не засвистел поезд – машинист собирал людей. Поезд стал трогаться потихонечку, тогда я побежала к нему»[13]. Это единственный эпизод изо всего долгого пути в Германию, которой запомнила Мария Степановна. После душной скученности и полуголодного существования в телячьих вагонах она оказалась в яблоневом саду солнечным летним утром. И эти яблоки, свободно висящие на деревьях, напомнили ей мирное время на родине и позволили хоть ненадолго почувствовать себя счастливой. Поэтому и  спустя 63 года она вспоминает этот день с улыбкой.

А потом приехали в Германию. Это поняли по тому, что кругом были немцы, слышалась немецкая речь. Сразу со станции их погнали в лагерь: за колючей проволокой стояли бараки. Были и бункера для укрытия на время бомбёжек. Видно было, что всё приготовлено было заранее. Позже Мария Степановна узнает от сестры, что это был город Эссен в Западной Германии[14].

Но некоторые из пригнанных попали к бауэрам. «Одна семья из нашей деревни вся погибла у бауэров»[15]. Нас заинтересовал этот факт из рассказа Коноваловой Марии Степановны. Дело в том, что в предыдущей работе об остарбайтерах мы столкнулись совсем с другими отзывами о работе у бауэров. У Мамониной П.И. младшего брата Ивана забрали на ферму пасти скот. Когда его привели обратно, он «был нарядный, сытый и нам принёс еды». И у П.Поляна есть сведения, подтверждающие преимущественное положение рабочих в сельском хозяйстве от положения рабочих в промышленности[16].

Поэтому мы полагаем, что семья жителей деревни Дынная погибла у бауэров или во время бомбардировки, или во время взятия нашими союзниками западной части Германии.

В лагере мать работала на кухне: варила еду военнопленным. Картошку варили нечищеную. Брать с кухни ничего было нельзя – убьют. Когда мать возвращалась с работы, подбирала что-то на помойке. Мария с другими подростками убирала брюкву в огородах, работала в садах. Но рвать с деревьев фрукты было нельзя, только падаль брать разрешали. Еду в лагерь привозили в больших термосах. Больше ничего о быте в лагере Мария Степановна не помнит. На диске «Судьба под знаком OST» мы нашли описание проживания русских рабочих в другом лагере – в Хедейхейме, данное немецким ефрейтором  Германом Бюше из 2 роты 1 батальона 451 пехотного полка: «Русские рабочие находились по 20 человек в помещении размером 35 кв.метров, кровати размещались в два ряда друг над другом и были покрыты соломенными тюфяками( одеял и постельного белья у рабочих не было), в помещении был ещё стол и несколько табуреток. Окна никогда не открывались, чтобы сохранить тепло, ибо топить было нечем. Рабочие совершенно завшивели. …Полотенец и мыла я у русских рабочих никогда не видел. Для 300 рабочих была устроена одна примитивная уборная. …Во время первого перерыва, когда мы — немецкие рабочие, а также итальянские рабочие завтракали, я никогда не видел, чтобы ели также и русские рабочие. …Во время второго перерыва их обед состоял из постных щей с несколькими картошками или из капустного салата и 4-5 неочищенных вареных картошек. Рабочие поедали эту картошку вместе с кожурой, потому что они постоянно были голодными, что им выдавали на ужин, я не знаю, потому что наш рабочий день к этому времени заканчивался, и мы уходили со стройки. Само собой разумеется, что ужин тоже был плохим и скудным, в противном случае русские paбочие, конечно, не стали бы выпрашивать у нас кусок хлеба».

Сестра Варя работала на промышленном предприятии. О работе сестры Мария Степановна нам ничего сказать не могла. Некоторые материалы мы нашли на диске «Судьба под знаком OST».

Председатель акционерного общества Эссена, Фр. Круп пишет 14 марта 1942 года о положение в инструментальной мастерской машиностроительного завода: «Касательно использования русских
В последние дни мы констатируем, что довольствие используемых здесь русских так ничтожно, что люди слабеют день ото дня.
Наблюдение показало, что отдельные русские не в состоянии, например, безупречно натягивать прокатную сталь вследствие недостатка физической силы. Если мы не позаботимся об улучшении снабжения в таком объеме, чтобы от людей можно было требовать нормальной производительности, то привлечение этих людей со всеми вытекающими из этого затратами было напрасным. Равным образом я же считаю нужным принимать новых русских, если они будут считаться со мной как производительные рабочие, но от которых я не могу ожидать никакой производительности.
Я полагаю, что на остальных предприятиях положение нисколько не лучше». Такие невыносимые условия содержания в лагерях грозили забастовкой голландских рабочих в одном из лагерей общества АГ «Крупп» в городе Эссен в августе 1942 года. И если так называемые «западные рабочие» могли выразить недовольство, для их «барачных братьев» с Востока подобные действия карались заключениями в тюрьму местного гестапо или в концлагерь[17].

 Мы думаем, что Варя Иванова работала в подобных же условиях. Подтвердить это она уже не может, так как умерла. Но это благодаря ей Мария Степановна узнала название города, где они жили в Германии.

Во время бомбёжек укрывались в бункерах. Однажды бомба попала в один бункер, и все девушки погибли. Только туфли остались. Их хоронили  (закапывали) пленные. Однажды в бункер, где пряталась семья Марии Степановны, упала «зажигалка». Все перебежали на другой конец бункера и остались живы. Бывало, что лагерь сжигало бомбёжкой, и их переселяли в другой лагерь. «В лагере вместе с нами жили французы, итальянцы, бельгийцы. Внутри нашего лагеря было ещё заграждение – проволока ещё выше. Там держали евреев. Ходили слухи, что их закапывали живьём»[18].

Мария Степановна ничего не знает о Холокосте, но даже от  ее детского восприятия не укрылось особое отношение к еврейскому народу и особая жестокость по отношение к нему.

Рассматривая идеологию нацистов по отношению к остарбайтерам, мы пришли к выводу, что несмотря на мощную пропаганду и давление фашистского тоталитарного государства, имели место отдельные случаи человечного отношения к русским рабочим. В работе «Узники третьего рейха», написанной учеником нашей школы в прошлом году, приводились сведения о лагерном театре в г.Рула: «В семейном архиве Игошиной Веры Константиновны есть уникальные фотографии: Вера с подругами-остарбайтерами после спектакля, который они под руководством немки поставили к новому 1944 году. Имя руководительницы кружка Вера Константиновна не помнит. Помнит только, что это была весёлая пьеса, в которой она исполняла роль директора (мужские роли исполняли тоже девушки)». Не укладывающийся в общепринятую концепцию факт мы нашли в материалах проекта «Судьба под знаком OST». Это письмо немецкого унтер-офицера Ганса Д. из России от 1942 года: «В течение около полугода моя жена ищет подходящего помощника для домашнего хозяйства. Теперь мы здесь при нашем учреждении в России имели на работе девушку, от которой у меня создалось впечатление, что она является для моего хозяйства очень подходящим лицом. Она трудолюбива, опрятна и обладает приветливым открытым характером. Я заключил с нею условие и нашел здесь со стороны подлежащих властей охотную поддержку. Теперь она после долгого утомительного пути находится у меня дома. Она чувствует себя у нас очень хорошо, моя жена прямо-таки восхищена ею. Но теперь оборотная сторона медали! Моя жена пишет мне сегодня, что у нее был кто-то из НС-женского объединения, чтобы сказать ей, как она должна относиться к русской: как к человеку второго сорта, с постели на работу, с рабочего моста в постель и т.д. Я должен сказать, что я возмущен этим взглядом. Моя жена резко отклонила это требование, чего впрочем я от нее и ожидал. Если я кого-либо принимаю, кто должен сидеть со мною за одним столом, значит — я убежден в безукоризненном характере его. С одной стороны мы вербуем их, украинцев, мы одеваем в наше форменное платье, татары сражаются бок о бок с нами, казаки находятся в наших рядах, а вот прислугу, которая добровольно является в Германию для работы, ее я должен рассматривать, как человека второго сорта? Покорнейше прошу вас, займитесь этим делом». В ответ унтер – офицер получил возмущённую отповедь члена НСДАП, окружной руководительницы женского объединения г-жи Фриды Шт.: «Если вы видели здесь эту смесь народов, то вы поняли бы, что вы должны защищаться от этого. И если немец сам слишком глуп и излишне гуманен, то ему должны быть предписаны правила поведения…Обстоятельства вынуждают нас привлекать в империю чужеземную рабочую силу, но этим я еще никоим образом не принуждаюсь восседать с ними вместе за одним столом. Я могу относиться к ним благопристойно, как человек, но никогда не иду на то, чтобы разделить с ними общество… Господином в Европе является немецкий солдат, который, жертвуя своею жизнью, защищает родину и завоевывает новые области. А мы на родине были бы плохими управителями доверенных нам благ, если бы мы допустили, чтобы чужеземцы угнездились здесь… Мы не хотим внедрять в души наших детей ненависть, определенно нет, а сознательность, и жестокость, необходимые, чтобы построить тысячелетнюю империю, в противном случае напрасно было пролито столько немецкой крови, напрасно матери жертвовали их сыновьями, женщины — их мужьями, дети — их отцами, тогда эта борьба потеряла бы свой смысл»[19]. Поэтому на наш вопрос о контактах с местными жителями Мария Степановна ответила отрицательно: «Такого не помню»[20].

Возвращение

 «Освободили нас американцы, когда уже было тепло[21]. Перед освобождением нам привезли баланду в термосах и поставили у плетня. Мы жрать хотим, побежали к термосам. А два парня в военном подбежали и кричат: «Не трогать! Отравлено!»[22]

Понять этот факт из воспоминаний нам помогла статья П. Поляна «OST-ы — жертвы двух диктатур. «Во многих лагерях остарбайтеры опасались, что перед подходом союзников-освободителей всех их расстреляют эсэсовцы. Опасения для этого были, были и претенденты. Один из них описан в книге М. Келлера «С русскими бабами покончено». 26 марта 1945 года, за шесть дней до прихода американцев, в лагере Хирценхан была расстрелена 81 женщина («остовки» и польки), а также шесть мужчин»[23]. Возможно, и в нашем случае имел место замысел по уничтожению остовцев накануне прихода освободителей.

С чисто детской наивностью Мария Степановна говорит, что они бегали смотреть на американцев. Какие они? Оказалось, что «такие же белолицые».

После освобождения лагеря семья Ивановых поступила на фильтрационный пункт в Бранденбурге в восточной части Германии[24].

«На родину ехали поездом. Сестра Варя на завод не захотела возвращаться, поехали в деревню. Деревня вся разрушенная. Дали нам хату полуразвалившуюся. Сестра Дарья осталась живая, выучилась на трактористку. Но работа тяжёлая, мужская. Когда пахала, постоянно выворачивала трупы из земли. Жизнь была очень тяжёлая, и мать с сёстрами завербовались в 1947 г. на Сахалин. Я в 1954 г. вернулась оттуда в Людиново – сбежала от мужа вместе с дочкой Галей (он, оказалось, в прошлом сидел в тюрьме и отличался жестокостью). И мать с нами. Ей климат не подошёл – слишком влажный. А Дарья только недавно вернулась с Сахалина – им с дочерью дали квартиру в Орле. В Людиново я 25 лет проработала в литейном цехе, второй раз вышла замуж, родила сына. Жила с ним, но он в 42 года умер. И дочь Галя перетащила меня в Пензу. Вот уже третий год я живу здесь, но  очень тоскую по родине, по Людиново».[25]

Мария Степановна говорит, что пребывание в Германии никак не отразилось на её послевоенной жизни. Она объясняет это тем, что мама предусмотрительно сожгла все документы при возвращении из Германии. Возможно это и так, потому что только в 90-ые годы с большим трудом оставшиеся в живых сестры Ивановы нашли в областном архиве свидетельство об их угоне в Германию[26].

Обе в 1994 г. получили удостоверение несовершеннолетних узников мест принудительного содержания, созданных фашистами и их союзниками в годы второй мировой войны[27]. Потом трижды получали компенсацию из Германии – 54 тыс., 19 тыс. и около 30 тыс. Сейчас получают доплату к пенсии.

 

 Более шестидесяти лет прошло со времени тех печальных событий, но Марию Степановну до сих пор не покидают воспоминания о минувших днях. Её детство было омрачено войной, голодом и  смертью близких людей, лучшие годы её жизни были проведены за колючей проволокой лагерей, вместо игр и развлечений она занималась тяжелым физическим трудом. И сейчас, когда она рассказывает об этом, на её глазах появляются слезы, которые лучше всяких слов могут объяснить всю тяжесть пережитого. В конце интервью Мария Степановна поделилась, что в последнее время воспоминания стали все чаще посещать её.

Воистину, прошлое всегда с нами.

 

Приложение 1.

 

 

Приложение 2

 

Приложение 3. Интервью с Коноваловой Марией Степановной

— Мария Степановна, откуда Вы родом? Расскажите, пожалуйста, о Вашей семье, о довоенном детстве.

 — Родилась я в деревне Дынная Калужской области. Родителей звали Анна и Степан Ивановы. Работали они в колхозе. В 1915 г. у них родилась Варвара, в 1918 г. – Виктор, в 1922 г. – Николай, в 1925 г. – Дарья. Я родилась в 1930 г. Последней была Вера, она родилась в 1939 г. В 1936 г. наша семья переехала в городок Людиново, расположенный неподалёку. Не помню, почему родители переехали в город. Помню только, что папа сначала работал в милиции, и мы снимали квартиру. А потом и папа и мама стали работать на БРЕЗе и получили квартиру. В этом городе мы и прожили до начала войны.

 — А как изменилась жизнь после начала войны?

 — Когда началась война, немцы как-то быстро подошли к нашему городу. Наши стали всё уничтожать, взрывать мосты, чтобы немцам не досталось. Оставаться в городе было очень страшно, и мы лесом побежали в свою деревню, думали там спастись. Но там уже тоже были немцы. Очень много их было на мотоциклах. Они рыскали по селу и требовали еду: «Матка, яйки, млеко». Сначала мы поселилась у брата матери. В одном доме жили  семья брата, наша семья и ещё немцы. Немцы спали на полу на соломе – боялись вшей. Вели себя пристойно. После мы жили в другом доме, на двух хозяев. Кроме нас в доме стояли ещё два немца – офицер и его денщик. Офицер вроде был ветеринар. У нашей соседки, молодочки, был грудной ребёнок. Когда ночью ребёнок начинал плакать, денщик хватал его и относил в огород, в картофельную борозду – чтобы спать не мешал. Потом нашу семью выгнали оттуда в плохой дом с разваленной стеной. Жило нас там три семьи. В 12 км. от нашей деревни, в Букани, стояли наши. Они обстреливали немцев. Я как-то видела груды немецких трупов на улице после бомбёжки. Жители деревни жили в погребах. Однажды старшая сестра с подругой пошли в дом за вёдрами, и в это время снаряд попал в угол дома. В этом углу висела красивая красная икона Спасителя. Так она упала на лавку, но даже не разбилась. А сестре балкой ударило по голове, её подруге ранило ногу.

 — И сколько же времени вы прожили в оккупации?

 — Так продолжалось до весны 1943 г. Бал март месяц – слякоть, холод. Всех жителей вывели на край деревни. Стали отбирать молодых девушек на рытьё окопов. У нас взяли сестру Дарью, которой было 18 лет. Наши солдаты тогда говорили так: «Девочки, не ройте ямочки – проедут наши таночки, засыпят ваши ямочки». Потом нас угнали в Жиздру. Там произошёл налёт наших самолётов на немецкие расположения. Мы прятались в подполе. Было очень страшно – я уткнулась матери в подол, а она гладила меня по голове, чтобы успокоить. Рядом было кладбище, и когда мы после бомбёжки вышли из подпола, увидели жуткую картину – гробы стояли стойком.

 Потом нас погнали в Клётно, потом в Буяновичи . Там мы посеяли картошку, а когда она зацвела, нас посадили в телячьи вагоны в очень большой состав и повезли на запад.

 — Что вы помните об этом переезде? Чем питались? Как долго были в пути?

 — Везли очень долго. Чем питались, не помню. Но очень хорошо помню одну остановку: рано утром поезд остановился возле каких-то садов, вроде как наши дачи. Деревья были невысокие и раскидистые. И на них висели яблоки! Люди с поезда бросились к этим садам. Я мялась, боялась бежать, но очень хотелось яблок. Потом я тоже побежала с сумочкой. Мы рвали, рвали яблоки, пока не засвистел поезд – машинист предупреждал людей. Поезд стал трогаться потихонечку, тогда я побежала к нему.

 — И куда же вас привезли?

 — Привезли нас в Германию. Мы это поняли по тому, что кругом были немцы. Погнали в лагерь: за колючей проволокой стояли бараки. Были и бункера для укрытия на время бомбёжек. Видно было, что всё приготовлено было заранее. Некоторые из наших попали к бауэрам. Одна семья из нашей деревни вся погибла у бауэров.

 — Расскажите, пожалуйста, в каких условиях вы жили? Где работали?

 — Мать работала на кухне: варила еду пленным. Картошку клали нечищеную. Брать ничего на кухне было нельзя – убьют. Когда мать возвращалась с работы, подбирала что-то на помойке.  Варя работала на фабрике, кажется, уборщицей. Я с другими подростками убирала брюкву, работали в саду. Но рвать с деревьев фрукты было нельзя, только падаль брать разрешали. Еду в лагерь привозили в больших термосах. Во время бомбёжек укрывались в бункерах. Однажды бомба попала в один бункер, и все девушки, которые там укрывались, погибли. Только туфли остались. Их хоронили (закапывали) пленные. Однажды в наш бункер упала «зажигалка». Все перебежали на другой конец бункера. Бывало, что лагерь сжигало бомбёжкой, и нас переселяли в другой лагерь. В лагере вместе с нами жили французы, итальянцы, бельгийцы. Внутри нашего лагеря было ещё заграждение – там проволока была натянута ещё выше. За ней держали евреев. Ходили слухи, что их закапывали живьём.

 — Были ли какие-то контакты с местными жителями?

 — Нет, такого не помню…

 — А кто и когда вас освободил?

 — Освободили нас американцы, когда уже было тепло. Перед освобождением нам привезли баланду в термосах и поставили у плетня. Мы жрать хотим, побежали к термосам. А два военных парня подбежали и кричат: «Не трогать! Отравлено!» Потом мы бегали смотреть американцев – интересно было, какие они? Оказалось, как наши – белолицые. После освобождения нас передали русским.

 — Что помните о дороге домой? Каким было возвращение?

 — На родину ехали поездом. Сестра Варя на завод не захотела возвращаться, поехали в деревню. А деревня вся разрушенная. Дали нам хату полуразвалившуюся. Сестра Дарья осталась живая, выучилась на трактористку. Но работа тяжёлая, мужская. Когда пахала, постоянно выворачивала трупы из земли. Жизнь была очень тяжёлая, и мать с сёстрами завербовались в 1947 г. на Сахалин.

Я в 1954 г. вернулась оттуда в Людиново – сбежала от мужа вместе с дочкой (он, оказалось, в прошлом сидел в тюрьме, я боялась, что он меня убьёт). И мать вернулась с нами. Ей климат не подошёл – слишком влажный. А Дарья только недавно вернулась с Сахалина – им с дочерью дали квартиру в Орле. В Людиново я 25 лет проработала в литейном цехе, второй раз вышла замуж, родила сына. Жила с ним, но он в 42 года умер. И после этого дочь Галя перетащила меня в Пензу. Вот уже третий год я живу здесь, но  очень тоскую по родине, по Людиново. Да и воспоминания о войне последнее время часто мучают. Может быть, от одиночества…

 — Мария Степановна, отразилось ли пребывание в Германии на вашей послевоенной жизни?

 — Да нет. Мама же, когда домой возвращались, уничтожила все документы.

— А как же вы добились восстановления своих прав?

 — Было очень сложно это сделать. Я же малограмотная, образование три класса. Не помнила, как называлось место в Германии, где был наш лагерь. Старшая сестра Варя в то время была уже парализованная. Она сказала мне, что город назывался Эссен. Составили заявление в областной архив. Получили справку об угоне в Германию, о работе там. А потом нам выдали  удостоверения.

 — А компенсацию из Германии получали?

— Да, три раза. 54 тысячи, 19 тысяч и около 30 тысяч. Сейчас получаем доплату к пенсии.

Больше новостей

Конкурс проводит Пензенский региональный общественный благотворительный фонд «Гражданский Союз» на средства Пензенского специализированного фонда управления целевым капиталом «Капитал местного сообщества». Цель…
Всероссийская конференция по формированию целевых капиталов для благотворительных фондов и социально ориентированных НКО состоится 17 апреля в Пензе. Планируется участие…
На прошлой неделе мы закончили проводить фокус-группы с экспертами. Всего состоялось девять встреч в соответствии с основными направлениям: «Развитие неформальных…